Русь чужими глазами.

Кто смотрел на Русь

Древняя Русь долго не умела рассказывать о себе сама. Летописание на Руси начинается лишь в XI веке, а «Повесть временных лет» описывает события IX–X столетий уже с большой временной дистанции и с явной идеологической правкой позднейших редакторов. Поэтому самые ранние и самые незаинтересованные свидетельства о ней оставили не летописцы, а чужаки — те, кто приезжал торговать, воевать, служить или просто проезжал мимо по пути к более важным для себя целям.

Пять таких взглядов сложились совершенно независимо друг от друга, в разных языках, религиях и жанрах. Багдадский секретарь посольства Ахмад ибн Фадлан в 921–922 годах встретил купцов-русов на Волге и описал их быт с этнографической дотошностью. Византийский император Константин VII Багрянородный в середине X века составил для наследника престола административный справочник — со своим взглядом на «росов» и их данническую систему. Константинопольский историк Лев Диакон застал Русь уже как военного противника империи и оставил редчайшее прижизненное описание внешности князя Святослава. Полтора-два века позже немецкие хронисты Титмар Мерзебургский и Адам Бременский, а следом папский посол Плано Карпини и доминиканец Юлиан Венгерский зафиксировали расцвет Киева — и его крах под монгольским ударом. И, наконец, исландские саги о конунгах хранили скандинавскую память о Руси как о Гардарики, «стране городов», куда норвежские принцы отправлялись искать службу, союзников и невест.

Никто из этих авторов не читал текстов остальных четырёх традиций. Именно поэтому их совпадения — там, где они есть, — стоят больше, чем любое одностороннее заявление самой русской летописи.

Араб на Волге: тела, грязь и погребальный костёр

Первое, что поразило Ибн Фадлана при виде русов, расположившихся у реки Атыл со своим товаром, — их физическое совершенство: «Я не видал [людей] с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом» (Русь Изначальная). Дальше — подробности одежды и оружия, которые сегодня историки материальной культуры используют как редчайший словесный портрет скандинавской и восточноевропейской знати того времени: франкские мечи, топоры и ножи, с которыми рус никогда не расстаётся, узоры-«картинки» от ногтей до самой шеи (Milliard.tatar). Женские украшения он читает как прямой индикатор достатка мужа — коробочка на груди из железа, серебра, меди или золота, «в соответствии с размерами денежных средств» (Русь Изначальная).

Восхищение телом соседствует с отвращением к быту. Ибн Фадлан — мусульманин, для которого ритуальная чистота была религиозным долгом, — называет русов «грязнейшими из твари Аллаха»: они не омываются после нужды и половой близости, не моют рук после еды (Arzamas). Его особенно поражает утренний ритуал общей лохани с водой, которую девушка-служанка обходит по кругу, давая каждому умыться, вычесать волосы, сморкнуться и сплюнуть в ту же воду — и лишь потом переносит её следующему (Arzamas).

Но главная ценность его записки — не быт, а обряд. Ибн Фадлан стал очевидцем похорон знатного руса: кремации в ладье с добровольным самопожертвованием рабыни. Имущество делили на три части — семье, на одежды покойному и на набиз, который пили до дня, «когда его девушка убьёт сама себя и будет сожжена вместе со своим господином» (Русь Изначальная). Обречённую девушку, поднятую над своеобразными «воротами», переводчик передавал так, будто она уже видит иной мир: «Я вижу [там] моего отца и мою мать… я вижу [там] моего господина, сидящего в Раю. Рай прекрасен и зелен» (Diletant.media). Смысл всего обряда один из русов объяснил арабу фразой, которая стоит любого этнографического трактата:

«

Вы, арабы, полные дураки! …вы нарочно берёте того, кто вам дороже всех, и бросаете его под землю, где его съедает [сама] земля, гады и черви, тогда как мы сжигаем его в огне, чтобы он немедленно попал в Рай

После убийства девушки ближайший родственник поджигал корабль, а на месте пепла насыпали курган и ставили деревянный столб — с именем умершего и, что особенно важно, с именем «царя русов» (Русь Изначальная). Уже в 921–922 году, задолго до летописного объединения Киева и Новгорода, у русов существовало представление о верховном правителе, чьё имя следовало увековечить рядом с именем покойного — раннее, косвенное, но недвусмысленное свидетельство надплеменной власти.

Чиновник и полководец: два взгляда Византии

Первое знакомство Византии с Русью было не мирным. В 860 году русь напала на окрестности Константинополя, и патриарх Фотий в проповеди по горячим следам рисовал картину опустошения: «…бык лежал рядом с человеком, и дитя и лошадь имели могилу под одной крышей» (zeir.ru). Показательна и другая его фраза — о народе, который был «не именитый… но получивший имя со времени похода против нас» (ipiran.ru): Византия впервые узнала о Руси не через купца или посла, а через угрозу у собственных стен.

Столетие спустя тон меняется на канцелярский. Константин VII Багрянородный, составляя для наследника трактат «Об управлении империей», описывает Русь языком имперского чиновника — с топографической точностью фиксируя путь «из варяг в греки» от «внешней Росии», где «сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии», через Смоленск, Любеч, Чернигов и Вышгород к Киеву (vostlit.info). Он даже приводит греческие, «росские» и славянские названия днепровских порогов — деталь, которая могла попасть в текст только из рассказа самих купцов-росов, знавших маршрут наизусть (vostlit.info). Не менее показателен фрагмент о полюдье — ежегодном ноябрьском объезде архонтами подвластных славянских земель для сбора дани, после которого «с апреля, когда растает лёд на реке Днепр», все возвращаются в Киев (hrono.ru) — это уже не орда, а работающий административный механизм.

Дипломатическое признание закрепил приём киевской княгини Ольги в Константинополе около 957 года, описанный Константином буквально по минутам в трактате «О церемониях» — в зале Магнавра, где принимали «наиболее знаменитых и великих из иностранных игемонов» (sedmitza.ru). Скрупулёзная роспись денежных подарков — от 500 милиарисиев самой Ольге в «золотой, украшенной драгоценными камнями чаше» до сумм для купцов и переводчиков её свиты — показывает, что двор официально признавал за киевской правительницей ранг главы суверенного государства (sedmitza.ru). Параллельно рос и юридический вес договоров: выгодный для Руси договор 911 года после победоносного похода Олега — беспошлинная торговля, содержание в Константинополе и право «мыться в банях, сколько захотят» (Большая российская энциклопедия) — сменился договором 944 года, где Русь выступает уже полноправным военным союзником Византии, а затем — вынужденной клятвой Святослава после Доростола в 971-м (old.bigenc.ru).

А между двумя этими договорами — сама война. Полвека спустя после Ибн Фадлана Лев Диакон описывает уже не торговую дружину, а государя, ведущего равноправную войну с империей ромеев. Знаменитый портрет Святослава на встрече с императором Иоанном Цимисхием после мира 971 года — редчайшее прижизненное описание внешности русского князя во всей мировой историографии:

«

Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и грёб вместе с его приближёнными, ничем не отличаясь от них… умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый… Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны её свисал клок волос — признак знатности рода… В одно ухо у него была вдета золотая серьга: она была украшена карбункулом, обрамлённым двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближённых только чистотой

Композиция сцены нарочита: пышный выезд Цимисхия «в золотом вооружении, на коне, в сопровождении большого отряда всадников» противопоставлен скромности Святослава, который «сидя на веслах, подгребал наравне со всеми остальными без какой-либо разницы» (day.kyiv.ua). Для византийского читателя, воспитанного на строгой иерархии придворного церемониала, эта картина одновременно подчёркивала «варварство» русского вождя — и невольно его личный воинский авторитет, не нуждающийся во внешних атрибутах власти. Такой же авторитет виден в тактике: «тавроскифы плотно сомкнули щиты и копья, придав своим рядам вид стены» (constitutions.ru) — и в речи, которую Лев Диакон приписывает Святославу перед Доростолом:

«

Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; [мы должны] либо победить и остаться в живых, либо умереть со славою

Битва под Доростолом 21 июля 971 года обошлась дорого обеим сторонам — по словам Льва Диакона, полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов против трёхсот пятидесяти убитых ромеев (krotov.info), — но сам факт, что Византии пришлось выставить против Святослава главные силы во главе с императором, — косвенное признание того, каким серьёзным противником успела стать Русь за одно столетие.

Латинский Запад: от соперника Царьграда до пепла

Если арабские и ранние византийские авторы наблюдали Русь на стадии становления, то латинские хронисты XI–XIII веков зафиксировали два прямо противоположных момента её истории: расцвет Киева как одного из крупнейших городов христианского мира — и его катастрофическое разрушение. Немецкий хронист-епископ Титмар Мерзебургский, сам на Руси не бывавший, собирал сведения от участников похода польского князя Болеслава I на Киев в 1018 году. Его описание столицы — одно из самых ранних и подробных внешних свидетельств о её размерах: «…имеется более 400 церквей и 8 торжищ, а народу несметная сила» (my-kiev.com). Число церквей наверняка преувеличено — как обычно у средневековых хронистов, описывающих далёкие впечатляющие города, — но сам факт, что немецкий современник счёл нужным зафиксировать плотность застройки Киева, говорит о многом: спустя всего тридцать лет после крещения Русь воспринималась в Западной Европе как христианская держава с развитой городской инфраструктурой, притягивающая даже скандинавских наёмников.

Титмар подробно описывает и саму осаду 1018 года — как горожане быстро открыли ворота, а «архиепископ того города… почтил прибывших в храме св. Софии, который в предыдущем году по несчастному случаю сгорел» (chrontime.com). Показательна и его терминология: Титмар неоднократно называет киевских князей латинским «rex» — «королями», титулом, который дипломатическая традиция того времени резервировала для правителей с официально признанным суверенным статусом (day.kyiv.ua, «Rex Rugorum»). К началу XI века Русь воспринималась в Западной Европе уже не как периферийная община, о которой писал Ибн Фадлан столетием раньше, а как полноценная монархия, вовлечённая — через династические и военные связи Ярослава Мудрого — в общеевропейскую политику.

Полустолетием позже, около 1075 года, северогерманский хронист Адам Бременский в «Деяниях гамбургских архиепископов» оставил, вероятно, самую известную латинскую характеристику Киева его расцвета: «…главный город Киве, соперник константинопольского скипетра, один из великолепнейших украшений Греции» (vostlit.info). Формула «соперник константинопольского скипетра» — не случайная гипербола: масштабное строительство Ярослава Мудрого, Софийский собор и Золотые ворота, сознательно ориентировалось на образцы константинопольской монументальной архитектуры (graal.su). К последней четверти XI века Русь в глазах западноевропейца — уже не пограничный форпост, а один из крупнейших городских центров христианского мира, сопоставимый со столицей самой Византии.

Полтора столетия спустя латинские авторы фиксируют резкий обрыв этой траектории. Венгерский доминиканец Юлиан, дважды съездивший на Волгу в поисках «Великой Венгрии», в начале 1238 года написал епископу Перуджи о надвигающемся монгольском войске — редчайший пример синхронного, предупреждающего свидетельства, зафиксированного ещё до самого вторжения (vostlit.info). Итог этого вторжения зафиксировал папский посол Плано Карпини, проехавший через разорённую Русь в 1246 году на пути к монгольскому хану:

«

…они пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города… этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведён почти ни на что: едва существует там двести домов

Контраст с описаниями Титмара («более 400 церквей», «несметная сила» народа) и Адама Бременского («соперник константинопольского скипетра») доведён здесь до предела. Показательно и то, что на месте киевского князя или архиепископа Плано Карпини встречает уже монгольского «тысячника» — точный индикатор смены не просто правителя, а всей системы власти (volart.com.ua).

Своя земля городов: Русь в исландских сагах

Особый, непохожий на всё предыдущее корпус свидетельств оставила древнескандинавская письменность — королевские саги, записанные Снорри Стурлусоном в начале XIII века, и примыкающие к ним «пряди». Они фиксируют события на два-три столетия позже, чем происходили, и опираются на устную скальдическую традицию — поэтому их ценность иного порядка, чем у Ибн Фадлана или Константина VII: сага не столько документирует момент наблюдения, сколько хранит устойчивую скандинавскую память о Руси как о близком, во многом «своём» пространстве.

В сагах Русь систематически называют Гардарики — «страной городов»: обозначение, принципиально отличное от арабских и греческих экзонимов и указывающее, что бросалось скандинавам в глаза при взгляде на восточноевропейские земли — обилие укреплённых поселений на фоне малолюдной Скандинавии. Внутри Гардарики традиция различала конкретные центры — Хольмгард (Новгород), Кэнугард (Киев), Палтескья (Полоцк), Альдейгьюборг (Старая Ладога) (Т.Н. Джаксон, norse.ulver.com). Имя «Хольмгард» встречается в скандинавских источниках больше ста раз, а купцов, торговавших с Русью, называли особым прозвищем «гардский» — по имени страны Garðar (norse.ulver.com). Такое детальное знание внутренней географии не имеет аналогий ни в арабских, ни в латинских текстах.

«Сага об Олафе Трюггвасоне» сохранила предание о том, как будущий норвежский конунг провёл детство при дворе киевского князя Владимира (сканд. Вальдамар): «Олаву было девять лет, когда он приехал в Гардарики, и пробыл он там у конунга Вальдамара ещё девять лет» (norroen.info). Для скандинавской традиции киевский двор конца X века — не чужая экзотическая земля, а один из узловых центров общескандинавского политического мира, куда изгнанные конунги закономерно отправляются искать убежища и воинской славы.

Самый насыщенный политическими подробностями скандинавский источник о Руси начала XI века — «Прядь об Эймунде», рассказ о норвежском конунге-изгнаннике, нанявшемся на службу к Ярославу Мудрому во время его войны с братом за киевский престол. Сага открывается на удивление точным описанием раздела земель между сыновьями умершего Владимира — Бурицлавом, Ярицлейвом и Вартилавом (norse.ulver.com), а условия найма дружины Эймунда прописаны с редкой для средневекового источника бухгалтерской точностью — эйрир серебра на воина, полэйрира сверху рулевому, платить «бобрами и соболями» (libbabr.com). Кульминация — тайное убийство конунга Бурицлава людьми Эймунда в его шатре:

«

Эймунд конунг хорошо заметил вечером, где лежит в шатре конунг, идёт он сразу туда и сразу же убивает конунга и многих других. Он взял с собой голову Бурицлава конунга

Этот эпизод давно занимает исследователей как скандинавская параллель — возможно, искажённое зеркало — летописного рассказа об убийстве Бориса и Глеба на Альте в 1015 году: где «Повесть временных лет» винит Святополка, «Прядь об Эймунде» приписывает гибель «Бурицлава» наёмной дружине самого Ярослава. Однозначного отождествления саговых и летописных персонажей исследователям выстроить не удалось, но само существование такой альтернативной версии показывает, насколько глубоко скандинавские дружины были вовлечены во внутриполитическую борьбу на Руси — воспринимая её не как чужую войну, а как продолжение собственной наёмнической практики (Arzamas).

Самый известный скандинавский герой, чья судьба связана с Русью, — будущий норвежский конунг Харальд Хардрада, прибывший в Гардарики после гибели брата, короля Олафа Святого, в 1030 году. «Сага о Харальде Суровом» описывает его положение при дворе Ярослава — предводителем стражи страны (norroen.info). Из Хольмгарда Харальд отправился служить в византийскую варяжскую гвардию и накопил огромное состояние — но, что показательно для статуса Руси в его личной стратегии, отсылал сокровища не домой в Норвегию, а на хранение именно к Ярославу: «там скопились безмерные сокровища… столько добра, сколько никто в Северных Странах не видал в собственности одного человека» (norroen.info). Русь предстаёт здесь не убежищем для изгнанника, а надёжным, богатым «банком» для скандинавского вождя, ведущего военную карьеру за тысячи километров от дома. Вернувшись в Хольмгард, Харальд женился на дочери Ярослава Елизавете — один из нескольких союзов скандинавских правящих домов с потомками Ярослава Мудрого, закрепивший то, что уже было видно в латинских свидетельствах: к середине XI века Русь интегрирована в общеевропейскую систему династических связей.

Пять традиций вместе

Арабская этнографическая, две византийские — административно-дипломатическая и военно-историческая, латинская хронистика и скандинавская сага: пять корпусов, написанных на разных языках, для разной аудитории и с разными целями, ни один — с оглядкой на остальные четыре. Именно поэтому их совпадения весят так много, а различия — не путаница, а закономерное следствие того, под каким углом и в какой момент каждая традиция наблюдала за Русью.

От чуждости к почти-родству

Если расположить пять традиций по шкале воспринимаемой культурной дистанции, обнаруживается отчётливый градиент. Ибн Фадлан фиксирует максимальную дистанцию: восхищаясь телом русов, он тут же называет их «грязнейшими из твари Аллаха» — за несоблюдение норм ритуальной чистоты, обязательных для его собственной картины мира (Arzamas). Византийские авторы сокращают эту дистанцию до дипломатически регулируемой: Константин VII говорит языком чиновника, а не миссионера, а Лев Диакон, признавая церемониальное «варварство» Святослава, тем не менее ведёт с ним переговоры как с равным по факту противником. Латинские хронисты сокращают дистанцию ещё сильнее: Титмар называет киевских князей королями, а Адам Бременский сравнивает Киев со столицей самой империи ромеев — Русь здесь воспринимается как христианское государство, отличающееся от Западной Европы масштабом и географией, но не цивилизационным статусом. Наконец, скандинавская сага почти полностью снимает дистанцию: Гардарики для скальдической традиции — не чужая страна, а продолжение того же дружинного и династического мира, что и сама Скандинавия, куда конунги отправляются столь же естественно, как в соседний фьорд.

Совпадение в главном

При всём различии жанров и степени «инаковости» все пять традиций, работая совершенно независимо, сходятся в одном ключевом пункте — признании Руси богатой и внутренне организованной державой. Ибн Фадлан фиксирует потоки арабского серебра, обеспечивающие достаток русских купцов (rgo.ru); Константин VII описывает регулярный механизм сбора дани как признак институционализированной власти (hrono.ru); Лев Диакон подчёркивает золото и жемчуг в убранстве самого Святослава (day.kyiv.ua); Титмар удивляется «более чем 400 церквям» и множеству торжищ Киева; Адам Бременский называет его «одним из великолепнейших украшений» Руси, сопоставимым с Константинополем; а сага фиксирует Хольмгард как место, куда Харальд Хардрада стекает свои константинопольские сокровища, — нигде в Северных Странах не было надёжнее хранилища. Четыре цивилизационных центра, не читавшие текстов друг друга — Багдад, Константинополь, латинский Запад и Скандинавия, — независимо друг от друга описывают Русь как землю, стоящую того, чтобы туда ехать торговать, служить, воевать или искать союза.

Разные концы одной истории

Пять традиций расходятся не только в жанре, но и в том, на каком этапе истории Руси они «замирают». Арабская и раннее византийское свидетельство Фотия фиксируют Русь на стадии формирования — как военно-торговую общность, ещё не институционализированную. Административно-дипломатическая и военно-историческая византийские линии документируют консолидацию и признанное партнёрство X века. Латинская хронистика — единственная из пяти, которая доводит нарратив до катастрофы: от «соперника константинопольского скипетра» у Адама Бременского до «едва двухсот домов» у Плано Карпини после разорения 1240 года. Скандинавская сага, напротив, останавливается на династическом зените — браке Харальда с Елизаветой Ярославной — и в область монгольского нашествия вовсе не заходит: сюжетный горизонт саговой традиции о Гардарики исчерпывает себя раньше, чем случилась катастрофа.

Если сложить все пять традиций в единую хронологическую последовательность, вместе они покрывают полную дугу истории Руси IX–XIII веков — от рождения общности через признанное величие к разрушению, — притом что ни одна отдельная традиция такой полноты не даёт: каждая видит лишь свой отрезок и обрывает повествование в момент, когда её собственный контакт с Русью ослабевает или меняет характер.

Пятикратное, из четырёх независимых цивилизационных центров, признание Руси как реальной, экономически значимой и политически организованной силы — само по себе самое убедительное подтверждение того международного статуса, который древнерусская государственность выстраивала себе на протяжении IX–XIII веков. Статуса партнёра, достойного торговли, дипломатии, военного противостояния, династического союза — и, как показывает трагическая латинская хроника монгольского вторжения, статуса державы, чьё разрушение современники сочли достаточно значительным событием, чтобы зафиксировать его в письменной памяти нескольких совершенно разных культур.